Моё шампанское
Не знаю, чего там у меня в крови больше — игристого шампанского или красного вина. Но точно могу сказать, что несколько капель того и иного присутствует. Как рождаются туманы? Не химическая формула туманов, а состояние затуманенности? Так рождается вино. Я помню виноградную лозу из мореного дуба. Каждая виноградина казалась прозрачной, как день моего детства. С Антошкой мы брали толстые, в кожаном переплете книги, которые написал дедушка, и листали их. Антошка хватал меня за руки, чтобы я не вырывала папиросную бумагу. На ней нельзя было что-то написать, нарисовать, она была как вуаль. И, будучи уже женщиной, когда на меня впервые надели шляпу с вуалью, я увидела себя в этом мире иной — под вуалью. Потом были кепки, и мужская шляпа, и двое неразлучных друзей, с которыми мы творили всё, что хотели, начиная от кувырканий в водовороте желтых осенних листьев до ночных неугомонных поездок по Москве. И всегда пили вино или портвейн. И никогда шампанское. Просто не хотели. Я помню эти трехкилометровые винные подвалы в Абрау-Дюрсо. Этот склон с виноградником над озером. А озеро — как голубая капля. Было довольно прохладно. И белая гостиница с огромным белым балконом. Цикады пели неугомонно, и от этого наступало то самое ощущение опьянения, затуманенности. Часть прав на изготовление шампанского резервуарным методом принадлежит другу дедушки. Молодая страна Советов нуждалась в шампанском. И тогда дедушка изобрел ту самую технологию резервуарного метода, которой сегодня пользуется весь мир, благодаря которой шампанское полилось рекой и родился бренд — «Советское шампанское». Он был просто ученый, не думающий о патентах и личной выгоде. Может быть, эта технология ему тоже приснилась, как Менделееву его таблица, а может быть, он шел к ней всей своей жизнью. Полыхает битва за Сталинград, а ему дают в 42-м году Сталинскую премию. А я пальчиком тру подпись Сталина и понимаю, что чернила можно стереть, но на гербовой бумаге навсегда останутся продавленные иероглифы его подписи. Потом кончиком вечно расплетающейся косы оттираю эти чернила с пальца. А в 2008 году Борис Титов занимает пост председателя совета директоров компании завода шампанских вин «Абрау-Дюрсо». В июне 2010 года, SVL Group (это группа Титова), владеющая 58 процентами «Абрау-Дюрсо», договорилась о приобретении шампанского дома Chateau d`Avize у Moet & Chandon. Сумма сделки не разглашается, некоторые эксперты оценивают ее в 5-10 миллионов евро. И «Абрау-Дюрсо» превращается в жемчужину. А вуаль на гравюрах так никто и не видел. Я наливаю дедушкин брют в бокал и смотрю на вытянутую форму бутылки, в стеклянной поверхности которой преломляется наш дом, портрет дедушки на стене, написанные им книги за стеклом книжного шкафа…
Фонтаны и водопады
Высокие потолки в нашей квартире имели в каждом углу лепной цветок и посередине огромный букет. Я не помню, какая была люстра, потому что никогда не обращала на неё внимания. Свет всегда шел от огромного окна с мраморным подоконником, рисунком своим напоминающим сырокопченую колбасу в разрезе. На нем стоял большой горшок с цветком. Однажды я пририсовала ему акварельными красками желтые глаза, и горшок… «заговорил». В ходе нашего с ним разговора я ела виноград, а косточки бросала в этот разрисованный горшок. Спустя несколько лет в нем вырос виноград. Лоза пошла по потолку через всю кухню. Листья были крупные, сочно-зеленые, но виноградин не было.
На стенах висели бабушкины картины в огромных золоченых рамах и огромный рог для вина, подаренный дедушке, в серебряной оправе с бирюзинками, которые я постоянно пыталась выковырнуть. Они напоминали мне капли росы. А в коридоре висело зеркало, которое держал в лапах огромный, вырезанный из дерева дракон. Никогда я не обращала внимания, в чьих лапах это зеркало, оно было мутное от старости и от этого немного загадочное. Однажды кто-то пришел и обомлел, увидев эту китайскую красоту, и только тогда я обратила внимание, что зеркало в лапах у настоящего дракона. Любимым предметом у меня был двенадцатигранный столик на одной резной ножке. Не художественная резьба по дереву меня привлекала, а его формы, незавершенно-круглые, старательно обработанные старинным краснодеревщиком.
Зимними вечерами, когда на Садовое кольцо за окном мягко падал снег, я брала бинокль и разглядывала луну. Папа подходил ко мне, клал руку на плечо и всякий раз обещал свозить меня в обсерваторию. К тому времени я знала всю небесную карту, плотность венерианской атмосферы и, не мечтая открыть новую звезду, хотела быть одной из них. А за окном всё шёл крупный тихий снег. От камина в виде газовой плиты исходили струи тепла, в них потягивался от удовольствия резной шкаф из морёного дуба, поскрипывал толстыми дверцами. Его сделали на заказ для дедушки-винодела, и поэтому дверцы шкафа обвивала виноградная дубовая лоза. Мама, красивая и независимая, в брючном голубом кримпленовом костюме, была одним из лучших переводчиков в Москве. Папа внимательно и терпеливо любил её всю жизнь. Тихий крупный нескончаемый снег за окном покрывал Садовое кольцо, и оно шло по кругу всей моей жизни. А до этого была Африка. Папа работал там врачом. Моё разноцветное детство в Африке — жгучее солнце, лианы в джунглях, выздоравливающие после укусов змей негритянские дети, хамелеон, живущий у нас в доме и меняющий цвет в зависимости от настроения. Русские дети черпают знания об Африке из назидательных стишков дедушки Корнея: «Не ходите, дети, в Африку гулять…». А я вот каждый день подзывала собаку породы динго, которую звали Пальма, и уходила с нею гулять по Африке. Пальма катала меня по ананасовым плантациям. Черные люди в нирване танцевали под бой барабанов, и моя белая детская улыбка была им наградой. Потом был Афганистан. Папа всё так же был предан своей профессии — лечил, лечил. Начальная школа при посольстве, привезённая в бесснежный Кабул новогодняя ёлка. Меня нарядили снежинкой, которую я представляла себе по картинкам в книжке, и чувствовала себя в гипюровых кружевах в большом актовом зале совершенно обнаженной. И снова Садовое кольцо. Мамин силуэт в окне — когда же я вернусь домой, ведь уже на Садовом погасли фонари…
По субботам к родителям приходили друзья. Накрывался стол, стоял запах мандаринов. Папа садился за пианино «Беккер» с канделябрами и клавишами из слоновой кости, чуть пожелтевшими, но гладкими, похожими на мороженое, усаживал меня к себе на колени и выводил рулады романса «Отцвели уж давно хризантемы в саду…» С тех пор я не люблю хризантемы, мне эта песня казалась слишком грустной и нелепой. А я была слишком живая и чувственная. Друзья родителей заглядывали мне в глаза и задавали глупые вопросы, пытаясь определить моё будущее: что мне больше нравится — фонтаны или водопады? Я отбрасывала расплетавшуюся косу назад, поднимала голову вверх и отвечала: «Пещера Монте-Кристо». Они думали о сокровищах, а я думала о «наложницах», желая быть одной из них. Глупые взрослые.
Брат стал слишком красивым и пылал желанием познать всю сладость женского тела. Он закрывал меня в гостиной, притащив туда кучу растений в кадках, бережливо относясь к моему восприятию, маскируя от меня свою любовь фикусами, как снайпер маскирует свой маскхалат веточками растений. Я перечитала все книги, которые стояли на стеклянных полках до самого потолка. Однажды он просто запер дверь, и я, погрузившись в Лескова, так и уснула в большом дедушкином кресле. Проснулась от грохота. Брат зацепил кадку с растениями, самая верхняя полка с книгами упала, стекло разбилось, и папиросная бумага на гравюрах оказалась изорвана. Я промывала его раны и грязно ругалась. И тогда он сказал, что стоит под водопадом. Я улыбнулась, вспомнив дурацкие вопросы взрослых: что лучше — фонтаны или водопады? До сих пор не могу ответить на этот вопрос. И не отвечу никогда, потому что вода прекрасна в любом своем потоке…
Страница 2 — 2 из 7