Сокольники
Золотая осень в Сокольниках 62-го года, а может быть, 63-го. Ему не важно, какой шел год. Осень там всегда красива, даже когда накрапывает нудный дождь, и по аллеям гуляет промозглый ветер. Он сбежал с уроков, не обращая внимания на временную пасмурность дня, только бы побыстрей попасть в свой мир техники, увидеть новые, непонятные для него механизмы, способные перевернуть сознание. Центральная аллея Сокольников, белые скамейки, бегущие цветные зонты, — всё мчалось к американскому «золотому» павильону. Лужи, мокрые зонтики, охровые листья под ногами в его движении к этому павильону. Там проходила выставка французского энергетического оборудования и железнодорожных подвижных составов.
В павильоне скучающая француженка за стендом поправила значок на груди и, улыбнувшись, спросила его: «Салют, коман са ва?» Про «салют» он понял, про остальное — нет, в ответ начал что-то говорить по-русски. Этот волшебный стенд с бегающими красными огоньками демонстрировал достижения скоростных пригородных поездов Франции. Это был земной шар, огромное окно в мир других стран, который он ещё не видел. Он завороженно следил за движением красных огней на стенде, как за движением красной реки фонарей проносящихся по мокрому асфальту машин. Знаете, как шумит водопад, когда к нему приближаешься? С каждым шагом, с каждой минутой все громче и громче. Вот эта постепенность шума людских голосов возрастала и лилась со всех сторон, люди стекались в центр зала, бежали отовсюду, раскидывали стоящие на пути стулья, падая с ног и толкая друг друга. Этот гам сливался в один общий людской голос: «Он там, смотри, смотри! Он там!..». Он тоже взглянул, и… мир перевернулся солнечной стороной, когда он увидел голубые, как земная планета, глаза. Будто лазоревое небо сверкнуло и утонуло в этих глазах. Как будто вчера он со всей Москвой встречал его после полёта, и вот теперь Гагарин стоял рядом с ним и тоже заворожено, как все, смотрел на красные огоньки стенда. Секунда вечности на земле. И вечность памяти этой секунды. Он запомнил голос женщины, державшей Гагарина под руку: «Пойдем, Юра, а то сейчас все набегут!» Гагарин не ответил, увидел обращенный на него ошеломленный взгляд школьника и улыбнулся своей неземной улыбкой. Тогда ещё над его бровью не было никакого шрама. (Из рассказа одного очень хорошего человека.)
Гауди
Его сны подобны разлетающимся облакам, его фантазии подобны полёту птицы. Его сны и фантазии воплотились в устремленные к облакам архитектурные формы Саграда Фамилия. Вопрос вопросов: скульптура ЭТО или архитектура? Скульптура, перетекающая в архитектуру, и наоборот. Скульптуроархитектура, идеально слитая в одно целое. Но самой идеальной земной формой он считал яйцо. Старик в ветхом пиджаке переходил трамвайные пути, и судьба трамваем остановила его жизнь и оборвала недостроенные фантазии. В кармане его дырявого пиджака нашли только яйцо, чудом уцелевшее в руках судьбы. Собравшиеся зеваки не узнали великого Антонио Гауди. История столь известная, что, переходя трамвайные пути в Барселоне, я невольно опустила руку в несуществующий карман. Храм витал надо мною фантазийным сном, улетал птицей, упирался в облака, похожий на сказочный лес. Гауди вдохновлялся природой, наблюдая за траекторией падения кленового семечка или за ростом листа папоротника. Веретенообразная форма колоколен напоминает песчаные замки, сооруженные ребенком, башенки и желоба водосточных труб населены обитателями флоры и фауны, ящерками и улитками, кипарисовыми деревьями в окружении птиц. Причудливые формы их переплетались, разрастались всё выше, так плющ ползет по стене. Их можно было разглядывать подробно, продвигаясь взглядом-верхолазом метр за метром, как дети изучают картины Босха, помогая себе пальчиком, сантиметр за сантиметром. Сны, как и любовь — необъяснимы, и бесполезно искать в них смысл, также бесполезно искать объяснения чуду гаудиевской архитектуры.
Бар был почти пустой. Знакомство с голландским полковником, оказавшимся хозяином этого заведения. Стильное темное дерево, приглушенное освещение и музыка — все это остановило мой бег. Полковник сказал, что привыкнуть к этому нельзя — каждый день он приходит в свой бар, каждый день видит ЭТО и не перестает удивляться тому, как все вокруг меняется, светит ли солнце, идет ли дождь, тени облаков скользят по каменной лепке, добавляя ей то мрачности, то неуличимо жизнерадостной желтизны, ночью одно, утром другое, и так час за часом, день за днем.
Правильная кровавая мэри успокаивала и, следуя желанию, музыка уже входила в пространство внутреннего состояния, и я плыла в ней. Я обернулась. И увидела этого гитариста. Он не спеша пил виски, а в глазах его была музыка. Звали его Варгас. Сказал, что приходит сюда каждый день, чтоб набраться художественного дыхания. Их тут много, прогуливающихся изо дня в день в тени гения, овеществленного в камне и снах, с перерывом только на свадьбу, болезнь и смерть. Варгас подарил мне свой диск. Песни под испанскую гитару. Испания гудела солнцем, площадь солнца расходилась лучами, и нежно-страстная любовь к ней, слитая с камнем, оливами, морем, раковинами и кораллами, отражалась в его девятой песне…
Сколько часов я проводила, пережидая полуденный зной в тени оливковых рощ, слушая дремотное жужжание насекомых и вдыхая терпкий аромат ее трав, где каждый камень излучает тепло… Моя любовь к этой земле была похожа на идеальную, мы были обвенчаны с ней солнцем и синим небом. Было в ней что-то, что необъяснимо притягивало, и хотелось идти всё дальше в этом чувстве любви и привязанности к чужой земле, хотелось познавать ее всё глубже, только бы лишь она не отвергала меня и позволяла видеть, как с неба нисходит свет, а в тонах пейзажа звучат охра, синий кобальт, пыльная зелень трав. Моя загорелая рука в кольцах оставляет в горячей пыли отпечаток ладони, и он тоже становится частью пейзажа, как этот чувственный жар и свет становится частью меня. В голове звенит от солнца и красок, я прислушиваюсь к себе и понимаю, что счастье живет в сегодня, что этот знойный ветер и море вдали укрепляют меня в моей вере — вере в то общее, единое, человечье, что есть, что пребудет в веках.
Страница 6 — 6 из 7