Рождество
Рождество пусто до первой звезды. А бабушка говорила: «Рождество пусто до первой слезы!» Я шла по узкой улочке и утопала в голосах ангелов, живущих на ренессансных порталах соборов. Голосов вперемешку со снежинками было так много, будто улочка раздвигалась в новогодней метели, и возникало новое измерение пространства и твоей собственной жизни. Голоса слетались к оранжевым фонарям, роились в кругу света, взлетали, падали, как снежинки, поднимались облаком. Я зашла в центральный собор. Он полнился напряженной молитвенной тишиной. Было очень много народу. Шла служба. Я понимала отдельные фразы и постоянно повторяющееся слово grazie! (спасибо). Тихий звук органа ласково укрывал склонённые головы, и мои мысли улетали далеко. Исчезли люди, своды и колонны храма, осталось величие искренной молитвы и тихие звуки органа. Я постояла несколько минут, и снова отправилась бродить по узким улочкам в легкой необязательности праздношатания.
Вчера я уже проходила мимо него — этого уличного музыканта. Он выделил меня в толпе слушателей и слегка поклонился. Меня удивило, что он не мерзнет. Легкий фрак, брюки, вязаные перчатки с открытыми пальцами, взлохмаченные седые волосы, ненужность шарфа, открытый футляр флейты на асфальте для сбора пожертвований, флейта в руках и, главное, та самоотдача, с какой он вверялся своей музыке, посвящая её всем нам — прохожим, домам, соборам, а может, и невидимым ангелам тоже. Я положила монетки в футляр и продолжала слушать, глядя на него. Мелодия была знакомая, но я никак не могла вспомнить, откуда она. И вдруг у меня выкатилась слеза… Я вытерла её и счастливо улыбнулась этому пожилому незамерзающему музыканту, растрогавшему меня, а чей-то голос рядом воскликнул: «Mamma mia!», и что-то про мои глаза. Я вспомнила, как бабушка говаривала: «Рождество пусто до первой слезы!». Мимо играющего музыканта проходили люди. Некоторые останавливались и бросали монетки. Один из прохожих, доедая на ходу булочку, в таких же рваных перчатках и легком костюме, положил монетки в футляр и пошел, не останавливаясь, дальше. И я подумала: так много хороших людей вокруг, всех нас объединяла эта уличная музыка, как колокол собора объединяет всех верующих, и в этом единении и заключается приход Рождества. А музыкант, выбрав мой белый русский голос, заиграл Чайковского «Лебединое озеро», изображая белого лебедя, а я улыбалась ему. И вдруг все переменилось — он играл, а меня уже не было. Откуда-то появилось множество народу, толпа поглотила меня, а музыкант продолжал играть дальше, и кто-то другой оживил его музыку, и кто-то другой подавал ему последние монеты в благодарность за его неутомимость и талант.
Реваз
Меня спросили, каким я знала Резо Ургашвили. Реваз — его полное имя, мы звали его Резо — одно из самых дорогих жизненных приобретений. Он — один из лучших людей, это не определение, это порода такая. Их мало, они редкость, и их исключительная ценность никак ими не осознается. Они просто живут. Живут завораживающе ясно. Каждый день. «Юра, ну скажи, почему с Ревазом, замечательным писателем детских сказок, добрейшим человеком, так мало работали хорошие оформители?» — «Видимо, им мешало ощущение, что ты общаешься с собственной совестью». Эту фотографию, где мы все вместе на каком-то знаменитом базаре, сделал Юра, пока был трезвым. Мцхета, недалеко от Тбилиси — родная земля Резо. Там торгуют зеленью, живыми индюшками, мацони, домашним вином, глиняной посудой, арсеналом традиционных грузинских конструкций для выпечки хлеба, приготовления шашлыков, чачи и вина и даже стеклами для керосиновых ламп, из которых можно и выпить. Ощущение такое, будто все мы Аладдины, стоит только потереть эти керосиновые лампы, и появится джинн. «Нет, нет, даже не думайте сказать, что не хотите отведать самого вкусного в мире лобио!» — улыбаясь, сказал Резо и буквально втолкнул нас в закусочную «Салобио». Она напоминала один большой грузинский дом с балконами, за маленькими столиками в котором сидели друзья-соседи. Смеялись, вспоминали прошлое. И пошли чередой огромные подносы, на которых в глиняных тарелках дымились хинкали, в горшочках томилось лобио и проплывали кувшины с домашним вином. «Стоп! — Резо отломил кукурузную лепёшку и окунул в лобио. — Вот так надо есть это произведение!». И мы, смеясь, послушно стали наслаждаться лобио. Пару лет назад Реваз заказал у местного портного ткань для воздушных шаров и теперь полагал, что, даже с учетом местной основательности и неторопливости, срочный заказ должен быть выполнен. Он не ошибся. Портной не спросил, почему Реваз два года не приезжал за ней, потому что знал, что Реваз тоже из Мцхеты. Они обнялись, и портной сказал: «Так возьми!». «Нет!» — ответил Реваз. Этот долгий, азартный спор выиграл Резо и, расплатившись, пригласил портного на пир, который устроил прямо на пустом прилавке того самого знаменитого рынка. В глиняных горшках оказалась чача. Это была четвертая чача в то утро. Светило солнце, цвел миндаль, старец в остроконечной шапочке из лоскутов сидел на лавочке и колол орехи, доставая их из большого крапивного мешка. Рядом хозяин прилавка завершал торговлю, заворачивая тушки куриц в газету с карикатурами на блок НАТО, и Резо стал руководить процессом: принес сухой лозы, пока на тлеющих углях доходило сочное антинатовское куриное белое мясо, в помятый алюминиевый таз начистил гранатовых зерен, нарезал сладкого лука, перемешал и… был шашлык. Они сидели рядом как давние соседи, хвалили жизнь и землю, произносили тосты, пили вино, беседовали о высоком, о старых и современных художниках, о политике, о жизни, и что там нового, кого не стало, и кто чем болен, и как помочь, старец на лавочке мерно колол орехи, а Резо в это время левой рукой что-то писал на клочках салфетки, при этом вежливо отпивал вино со всеми. В какой-то момент Юра исчез, потом вдруг появился, держа подмышкой живую индейку Капу (я назвала её Капучино за её ореховый цвет перьев), которая потом долго жила у Резо на балконе в Тбилиси. Потом была дорога по серпантину, но уже без Резо. Он когда выпивал, всегда шел домой пешком. Хотя где был его дом? Вся Грузия, весь мир, там, где друзья, которых он любил, для которых сочинял свои сказки. «Его дом — небо», — тихо сказал Юра. Резо летал над миром на воздушных шарах. Он все-таки поднялся в небо на тех шарах, сшитых деревенским портным и наполненных теплым дымом родного очага…
Страница 7 — 7 из 7