Апрельское дыхание Петербурга
Апрель всегда обещает тепло, но веет прохладой. Здесь вообще прохладно: по проспектам разбойничают совсем не московские, обжившие каждый свой переулок, уютные сквозняки, а сквозняки местные, сильные, ледяные. Люди здесь более думают и ходят по улицам, чем не думают в бездействии. Небо здесь очень независимое и важное, просторное и недосягаемое. Многие женщины носят красные пальто на фоне серой палитры Петербурга. Они больше смотрят под ноги, среди идущих навстречу вдруг окажется кто-то приемлемый, кто вдруг, к примеру, скажет: «Девушка, а можно в ваши глаза, извините, посмотреть?». А пальто у них красные — как крик, потому что город этот суров, не приласкает, не утешит. В белом только лишь невесты на фоне синей Невы. Они, как первые белые цветы, распускаются воланами платьев. Девочка, держа плюшевого медвежонка, останавливается и разглядывает белую невесту. Мама тащит её дальше. А девочка уже мечтает о первых цветах в своей жизни. И только сняв красное пальто, она поймет, что есть и другие цвета у этого города. Этот город несомненно аристократ, несомненно мужчина, чувствуя его покровительство, чувствуя правильность черт его статной фигуры, всё стремится быть поэзией и все стремятся быть поэтами….
Очень поздно. В полусырной луне отражаются огни взлётной полосы. Город внизу стелется узором огромного лампочного цветка. Я всегда в нём счастлива. И всегда с сожалением покидаю его. Всегда жду с ним нового, и он в ожидании, любит меня, я чувствую это. Банальная мысль, без аллегории, без пафоса. С запахом свежести огней, отражающихся в перелистывании воды. День и ночь отличаются только цветом. А сейчас осталась только одна луна без огней внизу. У какого-то Макса день рождения. Симпатичная компания на два ряда кресел. Разговариваем как давние знакомые. Запоминающиеся лица. Вместе летели в Питер, вместе легко ожидали рейс домой. Для меня Питер — другое измерение. Длинные вечера, долгие разводные ночи, быстрые дни без дверей, магнетизм набережных, безбрежно-веселое настроение вечернего Невского; откуда-то появляющиеся музыканты — молодые ребята, сидящие на асфальте в эйфории собственного мира — играют, закрыв глаза, окунаясь в такт выброшенных звуков; креативные названия баров и ресторанов, вызывающие улыбку, всегда улыбку и мгновенное восхищение угаданной не тобой простоты и ясности игры слов; настоящее и открытое питерцев без кокетства и кипарисности, и в этой вере к ним проявление их чести; их свадьбы, белеющие каждый день, будто весь город постоянно обновляется — расписные, зефирными платьями, невесты, в сером с отблеском женихи, гости в лучшем облегающем, чудесные круглые букеты цветов в зеленых фикусовых листьях, шафер — лучший друг жениха, непременно несущий пластиковый прозрачный бокс с бутербродами и длинные бокалы с полушампанским. Они приглашают всех, кто рядом и улыбается, не важно, что в бокалах и боксах, важно, что вокруг — а вокруг одна добрая желательность; кораблики, точно родные, мимо проплывающие, над мостами, под мостами — все машут, что-то, смеясь, выкрикивают, всё открыто. В Чижика на Фонтанке так никто и не попал монеткой. За это время все перезнакомились. Добавляли монетки друг другу. А медный Чижик показывал всем средний палец крыла. Невский, как луч, открытый со всех сторон. Кажется, я родилась на нём, посередине, набережные были моими аллегорическими простынями. Внизу мой город под той же полусырной луной. Самолет снижается, и здесь нет дождя. Просто очень поздно…
Страница 3 — 3 из 7