Консуэло жёлтых фонарей
Сквер, занесенный листвой. И хочется сбросить тишину внутри себя, как платье, выйдя на широкую шумную улицу. В мокром ночном асфальте отражаются фонари. Созерцание переливается из запаха мокрой листвы в притуплённую желтизну фонарей и ожиданием вползает в душу. Сумерки строят пирамиду хаоса в тебе, оттеняя безликое небо. Исчезают тени. Прошлое раскрывает голографические объятия самообмана. Оно затягивает, желания путаются, цепляясь за ночной асфальт, и ты начинаешь искать спасения. Свет уличных фонарей, как маленькие жёлтые божьи коровки, прокладывает путь к этому спасению. Ты смотришь на них и находишь в них безразличие к прошлому с его бурями и драмами. Их притуплённая желтизна бережно скрывает причину печали и ярко высвечивает консуэло.
Консуэло в переводе с исп. означает Утешение.
Персеполис
В Персеполисе небо вечно синего цвета; мы стояли на развалинах дворца Ксеркса, том самом пятачке, на котором, как в линзе солнечный луч, сошелся фокус истории. Город был занят Александром Македонским молниеносным ударом с гор. Таис Афинская — известная гетера, пользовавшаяся благосклонностью Александра, совершила поджог дворца Ксеркса в отместку за сожженные им Афины. Уцелело лишь вечно синее небо над ним и ощущение возвышенности оставшихся древних колонн, вознесенных к небу капителей. Нашествие Александра Македонского превратило в груду руин эту столицу и стерло с лица земли великое царство. Туристические группы, все больше японцы с одинаковыми неулыбчивыми лицами, прошлись с фотоаппаратами, сделали стандартные фотографии на фоне золочённых фресок и исчезли с персидских камней. Мы остались, чтоб полюбоваться закатом. За колонны веков пряталось заходящее солнце, и Семён подсаживал нас на них, чтобы сделать удачную фотографию, а потом извлек из багажника гитару, чтобы спеть на развалинах дворца Ксеркса «Шурави ты моя, шурави». Тень афинской гетеры за колонной метнулась и слилась с густеющей тенью, прислушиваясь к звукам незнакомого языка. Еще один закат, запечатленный на цветной кодак, закатным отпечатком оставшийся в памяти, а сколько их уже было и еще будет. Когда-то обработанные древними строителями фрагменты колонн медленно погружались в землю, возвращаясь в стан дикой природы, трескались и рассыпались в песок, из которого вышли. Между камней пробивался, гроздьями белел ползучий миндаль и манил своим цветом фиолет шафрана. Позже шафран становился золотистым на запеченной в углях форели, рассыпанная золотая пыль Персеполиса. Синее небо оставалось за тенью гор, покрытых фиолетовой вуалью, и начинался белый заснеженный Абали. Бегающий ягнёнок, через полчаса уже шашлык — вкуснее которого я не ела. Невысокие горы в снегу, их вершины в солнце, а внизу, в долине гремучий своей ненавистью к американцам Тегеран. Разрушенные здания как напоминание о бомбёжках, не меняющие стиль города, вьющиеся дороги под чинарами, высотные здания на фоне белеющих гор — и весна! Цветущие парки, плавающие лебеди, молодые люди в черном и девушки в хиджабах со взглядами, устремленными в книгу. Читающая нация, рвущаяся вперед, пытающаяся снять с себя черный цвет мулл, звучные голоса муэдзинов и разноцветные минареты. Боинг-747 плавно переместился над долиной черных грёз, и засветилась золотыми куполами гробница Хомейни. И был там «Город солнца» самого Имама.
Страница 5 — 5 из 7