Колесо обозрения
Шумит Москва 60-х тополями на Садовом кольце, фонари вечерами заигрывают с окнами своим белым неоновым взглядом. Многие ещё не знают о начавшейся войне во Вьетнаме, о том, что будет Пражская весна — такая «бархатная» революция, как наброшенная вуаль цвета советских танков на изъезженных временем мостовых Вацлавки. Воздвигнут Берлинскую стену, и будет много яркого в той хрущевской оттепели, под которой мы бы с тобой грелись музыкой «Beatles» в их «Yellow Submarine». Ты бы говорил о новой группе «Машина времени», а я бы отвечала, что «трудно быть богом», начитавшись Стругацких, но это не мешало бы нам любить друг друга. Милый, я жалею, что мы с тобой не застали то время. Ты держал бы меня за руку, и я бы смеялась, потому что моё летящее платье разлеталось бы на ветру лоскутками лета, и мне необходимо было бы сдерживать эти порывы, но моя рука была бы надежно спрятана в твоей. Мы заходили бы в Парк культуры и отдыха имени Горького в надежде попасть на колесо обозрения, ты бы заслонял меня от порывов летнего ветра, и томный запах моей «Красной Москвы» разносился бы по диаметру колеса времени. Мне бы оно напоминало планету Сатурн, как и модные тогда хулахупы, крутящиеся на талиях женщин, мечтающих о встречах с инопланетянами и, наверное, оттого одетых в блестящие платья. Все оттенки серебряного ассоциировались с летающими кораблями, с Галактикой. Ты бы писал стихи, будучи поэтом-ПТУшником, и от тебя, безусловно, пахло бы перегаром в яростных разговорах о чем-то новом в области науки и техники, например, видеомагнитофоне Ампекс, и ты бы непременно хотел иметь для начала «Электронику». У гостиницы «Украина» какой-то иностранный гость предложит тебе купить 50 долларов, и ты будешь так близок к своей мечте, но этого не случится. Потом ты куда-то исчезнешь. Будут говорить, что тебя видели в Соликамске. Комсомол забудет твоё имя, а я буду, стоя на балконе и вцепившись в перила, смотреть на Садовое кольцо и знать, что ПТУшный хулиган где-то есть. Весной я куплю желтые цветы и пойму, что не люблю их, и выброшу их, как Маргарита Булгакова, которая в это время выйдет в свет, эти желтые цветы будут продаваться к 8-му марта, этот день сделают нерабочим, и одиночество садящегося мандарином солнца на Садовом будет напоминать о тебе. Потом кто-то скажет, что ты бежал из республики Коми, что тебя нашли спящим под вечнозеленой лиственницей и бросили в холодную одиночную камеру, а я буду молча смотреть сквозь них и видеть, как ты мёрзнешь от невозможности меня обнять. Будет еле слышно журчать голос Эллы Фицджеральд, в очереди за билетами на «Бриллиантовую руку» мороженое в моей руке будет таять, и придется пропустить журнал. Гагарин взлетит в космос всего на 108 минут, облетит вокруг земли, но тебя не увидит. Через пятьдесят лет Паша Пархоменко снимет фильм «Гагарин. Первый в космосе», для съемок построят Байконур, смастерят деревянную двухступенчатую ракету, покрасят её серебряной краской, как платье модницы, потратят девять с половиной миллионов долларов, а ты будешь видеть лесоповал в республике Коми из-за 50 американских долларов, фигурировавших в качестве вещдока на суде, осудившем тебя за валютные операции. Но однажды я увижу тебя в Коктебеле. Ты будешь разводить в буру подвыпивших курортников вечером на дискотеке в «Динамо». Я узнаю тебя по запаху перегара, перемешанному с твоими стихами, а ты застынешь, увидев меня под музыку «Рио Рита», и вспомнишь то лето в парке Горького — летящий смех и непослушное летнее платье, ты проиграешь всё, и снова исчезнешь, а одесская шпана сложит байку о том, как тебе удалось бежать в Турцию, и только я одна буду знать где ты, потому что ты все 108 минут будешь держать меня за руку, шагая по Крымскому мосту в сторону парка Горького…
Страница 4 — 4 из 7